 |
|
Я бы не поверил. Но я ведь не писатель, я простой инженер, и вы должны мне поверить. Давайте еще выпьем, и я вам все расскажу. И вот что я услышал...
Джон Пристли (John Priestley)
«Другое Место»
У Хосе Аркадио Буэндиа, не успевшего еще утешиться после неудачи с магнитами, тут же родилась мысль превратить лупу в боевое оружие. Мелькиадес, как и в прошлый раз, попробовал было отговорить его...
Габриель Гарсия Маркес (Gabriel Garcia Marquez)
«Сто лет одиночества»
Но это же до крайности безвкусно. По причине занятия торговлей и литературного невежества вы и чувствуете точь-в-точь как в дешевых семейных романах! Бэрли набрасывается на нее...
Роберт Музиль (Robert Musil)
«Винценц и подруга важных господ»
Другие книги автора:
«Тринадцатое колено. Крушение империи хазар и ее наследие»
Анна Ландер
Высшая мера гуманизма
Здравый смысл восстает против смертной казни
Пер. с фр. А.Любжина, П.Проничева.
"Казнить нельзя помиловать". Проблему места запятой, проблему соизмеримости преступления и наказания, вероятно, решать пытается всякий наедине с собственной совестью. Существует ли преступление, за которое совершивший его заслуживает того, чтобы его лишили жизни? Лишили по закону, в ходе некой церемонии, ритуала, оправдывающего убийство? И может ли вообще что-либо придать смысл убийству? Может ли кто-то, прикрывшись маской законничества, определить судьбу даже самого злейшего из преступников?
Два выдающихся правозащитника и мыслителя минувшего века - французский философ Альбер Камю и английский литератор и публицист Артур Кестлер, пытались каждый на свой страх и риск поставить беглую запятую на причитающееся ей место. "Размышления о виселице" Кестлера и "Размышления о гильотине" Камю опубликованы сегодня под одной обложкой в сборнике под общим названием "Размышления о смертной казни". Во французском оригинальном издании они также идут бок о бок. И не случайно: оба размышления выдержаны в духе лучших гуманистических традиций. Вышедшие на русском языке спустя почти полвека после первой публикации, они оказываются гиперактуальными в современном культурном контексте.
Вот тому пример. Сборник вышел в России в конце минувшего года, и его появление совпало с предвыборной кампанией в Госдуму. Помнится, один из претендентов на депутатское кресло высказался о том, что, дескать, в исключительной ситуации, в которой, по его мнению, находится ныне российское общество, необходимо применение исключительной меры наказания для преступников. Однако и Кестлер, и Камю настаивают на том, что нет такой "исключительной" ситуации, которая могла бы оправдать позорный институт казни. Казнь служит не столько инструментом устрашения и предупреждения новых преступлений, сколько способом унижения человеческого достоинства не только наказываемого, но и каждого члена общества, в котором подобное наказание имеет место.
В очерке Артура Кестлера "Размышления о виселице" проблема смертной казни рассматривается в контексте британского правосудия и истории права. Дилетант сможет обнаружить здесь немало любопытных подробностей из истории "кровавого кодекса" Великобритании: рассказы о страшных массовых казнях за вполне невинные проступки, о казнях малолетних за копеечные кражи, о казнях животных и судах над ними, повествование о нелегком процессе споров между палатами парламента и представителями власти за отмену смертной казни и смягчение приговоров за ряд преступлений, о внедрении судмедэкспертизы в судебную практику, о милосердии судей и пр. и пр.
Позиция Кестлера строится главным образом на постулате, что смертная казнь не является адекватным наказанием за какое бы то ни было преступление, поскольку "границы между "ответственностью" и "безответственностью" текучи, проблематичны и размыты метафизическими соображениями". Смертная казнь оказывается лишь неоправданной жестокостью, которая нисколько не изменяет общество к лучшему. Поддерживают смертную казнь только реакционеры, "противодействующие социальному прогрессу общественных сил".
Кестлер вполне убедителен. Однако эта убедительность достигается в основном посредством приводимых фактов и логики, в том числе логики здравого смысла, не пробуждая в читателе никакого чувственного отклика. Эмоциональной убедительности, привычной для художественных произведений Кестлера, здесь нет. Абсурдность смертной казни и жестокость насилия над личностью, которые так ярко вырисовываются в романах Кестлера, где каждое слово дышит страданием и болью, в этом очерке гораздо менее выразительны. Возможно, это проблема перевода, ибо текст отчего-то переведен не с оригинального английского, а с французского издания. Хотя дело, пожалуй, не только в этом…
А вот Альбер Камю в "Размышлениях о гильотине" остается верен своему привычному литературному стилю, что придает убедительность выдвигаемым им постулатам. Хотя, в общем, тон повествования и цели очерка - те же, что и у Кестлера. Правда, речь тут идет не о виселице и не о гильотине: у Камю в очерке ни правовой, ни исполнительный инструмент не играют той роли, которая им отводится у Кестлера. Здесь как раз рассматривается правомерность и проблема смертной казни на идеологическом уровне: от личностного восприятия процедуры экзекуции до места и роли государства в ее осуществлении. "Ни в сердцах людей, ни в нравах общества не будет прочного мира до тех пор, пока смерть не будет поставлена вне закона", - вот основная мысль текста. Приведенные в качестве приложения письма Камю, где он просит о помиловании отпетых негодяев, сотрудничавших с фашистским режимом, служат важным дополнением к очерку.
Источник: http://exlibris.ng.ru/
Тем временем:
... Раб падает на колени. Мимоходом заметим, что Моррис может и не передавать читателю образ кентавра, да и нам нет нужды его видеть – достаточно попросту сохранить веру в его слова, как в реальный мир.
Тот же метод убеждения, хотя и более постепенного, используется в эпизоде с сиренами из книги четырнадцатой. Первые, подготавливающие образы – само очарование. Безмятежное море, душистое, как апельсин, дуновение бриза, таящая опасность мелодия, которую вначале считают колдовством Медеи, проблески радости на лицах безотчетно слушающих песню моряков и проскользнувшая обиняком правдоподобная деталь, что сперва нельзя было различить слов:
And by their faces could the queen behold
How sweet it was, although no tale it told,
To those worn toilers o'er the bitter sea , –
все это предвещает появление чудесных существ. Но сами сирены, хоть и замеченные в конце концов аргонавтами, все время остаются в некотором отдалении, о чем говорится опять таки вскользь:
…for they were near enow
To see the qusty wind of evening blow
Long locks of hair across those bodies white
With golden spray hiding some dear delight .
Последняя подробность – золотые брызги (то ли от волн, то ли от плескания сирен, то ли от чего то еще), – таящие желанную отраду, – тоже несет побочный смысл – показать привлекательность этих чудесных созданий. Та же двойная цель просматривается и в другой раз – когда речь идет о слезах страсти, туманящих глаза моряков. (Оба примера – того же порядка, что и венок из листьев, украшающий торс кентавра.) Ясон, доведенный сиренами до отчаяния и гнева, обзывает их «морскими ведьмами» и просит спеть сладкоголосого Орфея. Начинается состязание, и тут Моррис с замечательной скромностью предупреждает, что слова, вложенные им в нецелованные уста сирен и в губы Орфея, – лишь бледный отголосок их подлинных древних песен. Настойчивая детальность в обозначении цветов (желтая кайма берега, золотая пена, серая скала) сама по себе трогает читателя, словно речь идет о чудом сохранившемся предании глубокой старины...
Луис Борхес (Luis Borges)
«Повествовательное искусство и магия»
ресурс http://www.kestler.ru/
